Рождение актива
Родоначальницей
этих твердых душ, конечно, не хронологически, а так сказать, только
психологически, является та же пресловутая и уже ставшая нарицательной
пионерка, которая побежала в ГПУ доносить на свою мать. Практически не важно,
из каких соображений она это сделала, то ли из идейных, то ли мать просто в
очень уж недобрый час ей косу надрала. Если после этого доноса семья оной
многообещающей девочки даже и уцелела, то ясно, что все же в дом этой пионерке
ходу больше не было. Не было ей ходу и ни в какую иную семью. Даже
коммунистическая семья, в принципе поддерживая всякое соглядатайство, все же
предпочтет у себя дома чекистского шпиона не иметь. Первый шаг советской
активности ознаменовывается предательством и изоляцией от среды. Точно такой же
процесс происходит и с активом вообще.
Нужно иметь в
виду, что в среде «советской трудящейся массы» жить действительно очень
неуютно. Де-юре эта масса правит «первой в мире республикой трудящихся»,
де-факто она является лишь объектом самых невероятных административных
мероприятий, от которых она в течение 17 лет не может ни очухаться, ни поесть
досыта. Поэтому тенденция вырваться из массы, попасть в какие-нибудь, хотя бы
относительные верхи, выражена в СССР с исключительной резкостью. Этой
тенденцией отчасти объясняется и так называемая «тяга по учебе».
Вырваться из массы
можно, говоря схематически, тремя путями: можно пойти по пути «повышения
квалификации», стать на заводе мастером, в колхозе, скажем, трактористом. Это
не очень многообещающий путь, но все же и мастер и тракторист питаются
чуть-чуть сытнее массы и чувствуют себя чуть-чуть в большей безопасности.
Второй путь – путь в учебу, в интеллигенцию – обставлен всяческими рогатками и
в числе прочих перспектив требует четырех-пяти лет жуткой голодовки в
студенческих общежитиях с очень небольшими шансами вырваться оттуда без
туберкулеза. И, наконец, третий путь – это путь общественно-административной
активности. Туда тянется часть молодняка, жаждущая власти и сытости немедленно,
на бочку.
Карьерная схема
здесь очень не сложна. Советская власть преизбыточествует бесконечным числом
всяких общественных организаций, из которых все без исключения должны
«содействовать». Как и чем может общественно содействовать наш кандидат в
активисты?
В сельсовете или
профсоюзе, на колхозном или заводском собрании он по всякому поводу, а также и
без всякого повода начнет выскакивать этаким Петрушкой и распинаться в
преданности и непреклонности. Ораторских талантов для этого не нужно.
Собственных мыслей – тек более, ибо мысль, да еще и собственная, всегда носит
отпечаток чего-то недозволенного и даже неблагонадежного. Такой же оттенок
носит даже и казенная мысль, но выраженная своими словами. Поэтому-то советская
практика выработала ряд строго стандартизированных фраз, которые давно уже
потеряли решительно всякий смысл: беспощадно борясь с классовым врагов (а кто
есть ныне классовый враг?), целиком и полностью поддерживая генеральную линию
нашей родной пролетарской партии (а что есть генеральная линия?), стоя на
страже решающего и завершающего года пятилетки (а почем решающий и почему
завершающий?), ну и так далее. Порядок фраз не обязателен; главное предложение
может отсутствовать вовсе. Смысл отсутствует почти всегда. Но все это вместе
взятое создает такое впечатление:
– Смотри-ка!
А Петька-то наш в активисты лезет.
Но это только
приготовительный класс активности. Для дальнейшего продвижения активность
должна быть конкретизирована, и вот на этой-то ступени получается первый отсев
званых и избранных. Мало сказать, что мы де, стоя пнями на страже и т д., а
нужно сказать, что и кто мешает нам этими пнями стоять. Сказать что мешает –
дело довольно сложное. Что мешает безотлагательному и незамедлительному
торжеству социализма? Что мешает «непрерывному и бурному росту благосостояния
широких трудящихся масс» и снабжению этих масс картошкой, не гнилой и в
достаточных количествах? Что мешает выполнению и перевыполнению «промфинплана»
нашего завода? Во-первых, кто его разберет, а во-вторых, при всяких попытках
разобраться всегда есть риск впасть не то в уклон, не то в загиб, не то даже в
антисоветскую агитацию. Менее обременительно для мозгов, более рентабельно для
карьеры и совсем безопасно для собственного благополучия вылезти на трибуну и
ляпнуть:
– А по моему
пролетарскому, рабочему мнению план нашего цеха срывает инженер Иванов. Потому,
как он, товарищи, не нашего пролетарского классу: евонный батька поп, а сам он
– кусок буржуазного интеллигента.
Для инженера
Иванова это не будет иметь решительно никаких последствий: его ГПУ знает и без
рекомендации нашего активиста. Но некоторый политический капиталец наш активист
уже приобрел: болеет, дескать, нуждами нашего пролетарского цеха и перед
доносом не остановился.
В деревне активист
ляпнет о ток, что «подкулачник» Иванов ведет антиколхозную агитацию. При таком
обороте подкулачник Иванов имеет очень много шансов поехать в концлагерь. На
заводе активист инженера, пожалуй, укусить всерьез не сможет, потому и донос его
ни в ту, ни в другую сторону особых последствий иметь не будет, но своего
соседа по цеху он может цапнуть весьма чувствительно. Активист скажет, что
Петров сознательно и злонамеренно выпускает бракованную продукцию, что Сидоров
– лжеударник и потому не имеет права на ударный обед в заводской столовке, а
Иванов седьмой сознательно не ходит на пролетарские демонстрации.
Такой мелкой
сошкой, как заводской рабочий, ГПУ не интересуется, поэтому, что бы тут ни
ляпнул активист, это, как говорят в СССР, будет взято на карандаш. Петрова
переведут на низший оклад, а не то и уволят с завода. У Сидорова отымут
обеденную карточку. Иванов седьмой рискует весьма неприятными разговорами, ибо,
как это своевременно было предусмотрено Угрюм-Бурчеевым, «праздники отличаются
от будней усиленным упражнением в маршировке», и участие в оных маршировках для
обывателя обязательно.
Вот такой
«конкретный донос» является настоящим доказательством политической
благонадежности и открывает активисту дальнейшие пути. На этом этапе
спотыкаются почти все, у кого для доноса душа не достаточно тверда.
Пост этот
обыкновенно из паршивенький. Но чем больше будет проявлено твердости души и
непреклонности характера перед всякий человеческим горем, перед всяким
человеческим страданием, перед всякой человеческой жизнью, тем шире и тучнее
пути дальнейшего поприща. И вдали, где-нибудь на горизонте, маячит путеводной
звездой партийный билет и теплое место в ГПУ.
Однако и в партию
и в особенности в ГПУ принимают не так, чтоб уж очень с распростертыми
объятиями, туда попадают только избранные из избранных. Большинство актива
задерживается на средних ступеньках – председатели колхозов и сельсоветов,
члены заводских комитетов профсоюзов, милиция, хлебозаготовительные
организации, кооперация, низовой аппарат ГПУ, всякие соглядатайские амплуа в
домкомах и жилкомах и прочее. В порядке пресловутой текучести кадров наш
активист, точно футбольный мяч, перебрасывается из конца в конец страны, по
всяким ударным и сверхударным кампаниям, хлебозаготовкам, мясозаготовкам,
хлопкозаготовкам, бригадам, комиссиям, ревизиям.
Сегодня он грабит
какой-нибудь украинский колхоз, завтра вылавливает кулаков на Урале, через три
дня руководит налетом какой-нибудь легкой гиппопотамии на стекольный завод,
ревизует рыбные промыслы на Каспии, расследует «антигосударственные тенденции»
в каком-нибудь совхозе или школе и всегда, везде, во всяких обстоятельствах
своей бурной жизни вынюхивает скрытого классового врага.
Приказы,
директивы, установки, задания, инструкции мелькают, как ассоциации в голове
сумасшедшего. Они сыплются на активиста со всех сторон; по всем линиям –
партийной, административной, советской, профсоюзной, хозяйственной. Они создают
атмосферу обалдения, окончательно преграждающего доступ каких бы то ни было
мыслей и чувств в и без того нехитрую голову твердой души прохвоста.
Понятно, что люди
мало-мальски толковые по активистской стезе не пойдут: предприятие, как об этом
будет сказано ниже, не очень уж выгодное и достаточно рискованное. Понятно
также, что в атмосфере грабежа, текучести и обалдения, никакой умственности
актив приобрести не в состоянии. Для того, чтобы раскулачить мужика даже и до
самой последней нитки, никакой умственности по существу и не требуется.
Требуются стальные челюсти и волчья хватка, каковые свойства и
вытренировываются до предела. Учиться этот актив времени не имеет. Кое-где
существуют так называемые совпартшколы, но там преподают ту науку, которая в
терминологии щедринских знатных иностранцев обозначена, как grom pobieda
razdovaissa – разумеется в марксистской интерпретации этого грома. Предполагается,
что «классовый инстинкт» заменяет активисту всякую работу сообразительного
аппарата.
Отобранный по
признаку моральной и интеллектуальной тупости, прошедший многолетнюю школу
грабежа, угнетения и убийства, спаянный беспредельной преданностью власти и
беспредельной ненавистью населения, актив образует собою чрезвычайно мощную
прослойку нынешней России. Его качествами, врожденными и благоприобретенными,
определяются безграничные возможности разрушительных мероприятий власти и ее
роковое бессилие в мероприятиях созидательных. Там, где нужно раскулачить,
ограбить и зарезать, актив действует с опустошительной стремительностью. Там,
где нужно что-то построить, актив в кратчайший срок создает совершенно
безвылазную неразбериху.
На всякое
мановение со стороны власти актив отвечает взрывами энтузиазма и вихрями
административного восторга. Каждый очередной лозунг создает своеобразную
советскую моду, в которой каждый активист выворачивается наизнанку, чтобы
переплюнуть своего соседа и проползти вверх. Непрерывка и сверхранний сев,
бытовые коммуны и соцсоревнование, борьба с религией и кролиководство – все
сразу охватывается пламенем энтузиазма, в этом пламени гибнут зародыши здравого
смысла, буде такие и прозябали в голове законодателя.
Когда в подмогу к
остальным двуногим и четвероногим, впряженным в колесницу социализма, был
запряжен этаким коренником еще и кролик, это было глупо, так сказать, в
принципе. Кролик – зверь в нашем климате капризный, кормить его все равно было
нечем, проще было вернуться к знакомым населению и притерпевшимся ко всем
невзгодам русской жизни свинье и курице. Но все-таки кое-чего можно было
добиться и от кролика, если бы не энтузиазм.
Десятки тысяч
активистов вцепились в куцый кроличий хвост, надеясь, что этот хвост вытянет их
куда-то повыше. За границей были закуплены миллионы кроликов за деньги,
полученные за счет вымирания от бескормицы свиней и кур. В Москве, где не то,
что кроликов и людей кормить было нечем, «кролиководство» навязывали больницам
и машинисткам, трестам и домашним хозяйкам, бухгалтерам и даже horribile dictu
церковным приходам. Отказываться, конечно, было нельзя: неверие, подрыв,
саботаж советских мероприятий. Кроликов пораспихали по московским квартирным
дырам, и кролики передохли все. То же было и в провинции. Уже на закате дней
кроличьего энтузиазма я как-то «обследовал» крупный подмосковной
кролиководческий совхоз, совхоз показательный и весьма привилегированный по
части кормов. С совхозом было неблагополучно, несмотря на все его привилегии:
кролики пребывали в аскетизме и размножаться не хотели. Потом выяснилось: на
семь тысяч импортных бельгийских кроликов самок было только около двадцати. Как
был организован этот кроличий монастырь, толи в порядке вредительства, толи в
порядке головотяпства, толи за границей закупали кроликов вот этакие энтузиасты
– все это осталось покрытым мраком социалистической неизвестности.
О большевизме и о советском
правительстве
Большевистская революция, взятая в целом, есть попытка согнуть стальную пружину в бараний рог. Ежели на эту попытку посмотреть извне, то вы увидите стальную полосу, согнутую во что-то, внешним видом напоминающее выше указанную баранью принадлежность, если вы всмотритесь и вдумаетесь во внутреннюю сторону всей этой временной конструкции, то вы увидите, с одной стороны, колоссальное накопление и напряжение внутренних, так сказать, молекулярных сил и, с другой стороны — панический ужас власти перед тем неизбежным моментом, когда эта пружина разогнется. Если бы этой паники у власти не было — незачем было бы ей, на двадцатом году победоносной революции, расстреливать свои же собственные верхи. Если бы власть о накоплении этих молекулярных сил ничего не знала — то неоткуда было бы взяться и панике. («Голос России», №105, 1938 г.).
***
Сталин не является
вождем русского народа, как об этом говорит советская пропаганда, а является
деспотом, как об этом говорят факты.
Самый заклятый и самый беспощадный наш враг, — враг, впившийся во все артерии
русского, народа, враг, по капле выпивающий русскую кровь, — это есть
большевизм. Всё остальное, это вопрос цены и вопрос о цене, которую нам платить
придется совершенно неизбежно. Совершенно независимо от того, о чем мы будем
галдеть. («Наша Газета», №3, 1938 г.).
Каждый год большевизм всё выше подымает эту цену,
которую России придётся платить за его свержение, и ту цену, которою придётся
расплачиваться после его свержения.
Советская власть грабит мужика, закрепощает рабочего и расстреливает интеллигенцию, но не может сталинский режим истребить всю страну. («Наша Газета», №4, 1938 г.).
***
Советская власть
выросла из поражения и измены, и она идёт по путям измены и поражения. Она была
рождена шпионами, предателями и изменниками, и она сама тонет в своём же
собственном шпионаже, предательстве и измене.
На 20-м году революции, революционное поколение сходит с исторической арены, облитое грязью, кровью и позором: более позорного поколения история ещё не знает. Очень небольшим утешением для нас может служить то обстоятельство, что русских людей в этом поколении очень мало. Это какой-то интернациональный сброд с преобладающим влиянием еврейства — и с попыткой опереться на русские отбросы. («Наша Газета», №6, 1938 г.).
***
На пространстве одной шестой суши земной установлен
противоестественный экономический режим, нацеленный на мировую революцию. Для
насильственного поддержания режима создан политический строй, основанный на
угнетении, насилии, шпионаже и терроре. Для поддержания этого насильственного
строя создан сколоченный из сволочи аппарат партии актива и ОГПУ. В результате
всего этого страна находится в состоянии непрерывной гражданской войны.
С каждым годом становится всё более глубоким
советский хозяйственный кабак.
На краю своей гибели большевики будут делать
отчаянные усилия. Они будут и резать друг друга, и вспоминать Суворова. И
бросать бомбы в нас, и вопить о русском патриотизме. Будут резать и врать так,
как никогда ещё не резали и не врали за всю их белоснежную историю. Ко всему
этому мы должны быть готовы. Мы должны быть готовы и к тому, что перед
окончательной гибелью большевизма многие, очень многие из нас струсят и под
лозунгом защиты Родины станут на защиту Сталина.
Миллионы русских душ борются в СССР, отстаивая бытие
своё против страшной тьмы и кровавой грязи, которыми большевизм пытается
закрыть и замазать и свет, и солнце русской жизни. Миллионы и миллионы русских
мужчин и русских женщин погибли в этой борьбе, мучительно и страшно.
Мне страшно думать о судьбах миллионов, медленно и заживо сгнивающих в
концентрационных лагерях. Мне страшно думать о том лжепатриотическом
словоблудии, которое яркими лозунгами прикрывает самое страшное, что было в
нашей истории: попытки убить и тело, и душу нашего народа.
В рядах коммунистической партии всегда боролись — борются и сейчас 2 тенденции. 1 — это мировая революция и 2 — это социализм в одной стране. Победа или поражение одной из этих тенденций не мотивируются и не вызываются никакими принципиальными соображениями. Здесь спор идёт только о технической возможности. Возможно или невозможно нести в мир знамена мировой коммунистической революции. Сталин выбрал компромиссную линию — укреплять на базе крепостного труда и беспримерного обнищания массы военную мощь отечества трудящихся, и в то же время делать всё, что только было технически возможно, для мировой революции. С лозунгами мировой революции или без лозунгов мировой революции, большевистская власть в совершенно одинаковой степени является врагом русского народа. («Наша Газета», №30, 1939 г.).
***
В лице коммунистического правящего слоя нынче
погибают верхи всей материалистической культуры современности.
Этот правящий слой сколотил блестящий, вероятно, ещё
невиданный в истории аппарат власти. Если из этого аппарата «перпетум мобиле»
всё-таки не получается, то тут не вина «изобретателей», а вина принципа: того,
чего добиваются коммунистические изобретатели, — построить вообще нельзя.
Большевизм отдаёт себе совершенно ясный отчёт в том, что его цели могут быть
достигнуты только насилием. Поэтому всё его внимание сосредоточено на
организации аппарата насилия.
Однако агитация советской власти не ограничивается
одними обещаниями — она пытается использовать, и отчасти использует, те «рабочие»
инстинкты, инстинкты работы, которые живы в душе каждого русского человека, не
изуродованного веками барского бездельного житья.
Использует также и боевые инстинкты этого народа. Если Сталину для защиты его
власти и его территории понадобится сыграть на религиозном инстинкте народных
масс, то, возможно, мы увидим митрополита Сергия, благословляющего,
христолюбивое воинство на победу. Словом, кроме всяких словесно плакатных
обещаний, советский режим, непрерывно балансируя на самых невероятных
противоречиях, использует и ряд глубинных инстинктов народа.
Служилый слой СССР всё время мечется между этими противоречиями. В одних слоях — среди работников исполнителей — они создают целый ряд личных тупиков, в другом слое — в творческом — они приводят людей к принципиальной безвыходности. Исполнительный слой страдает, работает и пытается лично извернуться в принципиально безвыходной обстановке. Творческий слой или пускает себе пулю в лоб, или гибнет в застенках. Подсоветская жизнь окрашена в 2 основных цвета: личного героизма и принципиальной безвыходности. («Наша Газета», №45, 1939 г.).
***
Ленинская национальная политика — создание культур —
«национальных по форме и пролетарских по существу» — окончилась не только
провалом, как неизменно кончаются все большевистские предприятия. Она дала
результаты прямо противоположные намеченным.
Общенациональное сознание русского народа, выковано не только общностью всей
нашей исторической судьбы, но и общностью наших революционных испытаний.
Если французская революция сплавила бретонцев, провансальцев, гасконцев и прочих в единую французскую нацию, то в пламени большевистской революции все эти «мы рязанские», полтавские, тифлисские, минские и прочие переплавились тоже в одну нацию. Переплавка эта началась уже давно — задолго до революции. Всероссийский концентрационный лагерь, согнав в одни и те же бараки и великороссов, и грузин, и малороссов, и чеченцев, переплавил этот конгломерат в одну и ту же семью.
Даже при большевистской интернациональной революции единство страны, в общем, всё-таки удержалось. Неужели можно себе представить, что оно не удержится при национальной контрреволюции... («Голос России», №105, 1938 г.).
