«Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово
было Бог». Так было сотни и тысячи лет. Но на наших глазах цивилизация слова
грубо вытесняется цивилизацией цифры с её неотразимо простым двоичным кодом.
Только ноль и единичка. Только чёрное и белое. Всё нарастающий, заливающий нас
мир бинарных оппозиций. И как следствие, неизбежное под этим обвалом упрощение
и оскудение мысли и живого чувства. Не говоря уж о невесёлых перспективах
внедрения ИИ и достижения в этой «перспективной» области точки сингулярности
или, по-другому, предела влияния людей на вызванную ими из бездны нетварную
сущность - искусственный интеллект...
Знаменитый в недавнем прошлом французский философ,
социолог, культуролог, публицист Жак Бодрийяр заметил: «Информация разлагает
смысл, разлагает социальное, превращает их в некую туманность, обречённую вовсе
не на рост нового, а наоборот, на тотальную энтропию. Таким образом, средства
массовой информации — это движители не социализации, а как раз наоборот,
имплозии социального в массах». А мы ещё удивляемся неправдоподобным глупостям
и дикой нравственной невменяемости, постоянно теперь звучащей из уст мировых
лидеров. Время конвенционального согласия и соблюдения приличий осталось в
прошлом. И его уже не вернуть. А ведь раньше слово воспитывало и учило
мышлению, дисциплинировало, помогало соотносить себя с Абсолютом, которого всё
меньше и меньше теперь в сознании людей. Да что там, почти уже вовсе не
стало. Другое дело — цифра. Она ничему не учит. Она принимает нас такими, какие
мы есть, лишь подчиняет и заставляет служить фировому потоку, всё с большей
скоростью устремляющегося в чёрную воронку неуправляемого
самовоспроизводящегося хаоса. И, кажется, нет никакого выхода из этой дьявольской
карусели...
Есть у меня знакомый, известный в конце 80-х и в
90-е художник. Работы его висят в собраниях крупнейших западных музеев:
Метрополитена, Прадо, национального центра искусства Жоржа Помпиду... В свои «тучные»
годы жил он, как и подобает преуспевающему художнику, с размахом, широтой и
удалью (то есть натурально одолеваемый «русской болезнью»). Жил, не тужил, пока
не посетил его во внезапной смертельной болезни Господь, поставив к самому краю
бездны... Бог, однако, был милостив и отложил неизбежное, которое, надо
сказать, висело на волоске. Художник, как человек творческий и сообразительный,
всё понял правильно. Оставил прежних наперстников и всю прежнюю жизнь, включая «русскую
болезнь», и на несколько лет уехал жить, восстанавливать здоровье в Оптину,
подвизаясь при обители в возможных по его критически ослабшему здоровью трудах,
в том числе и по своей живописной части. Что дальше? Дальше он через несколько
лет вернулся в Белокаменную, снял скромную мастерскую в центре столицы, по
выработанной в монастыре привычке каждодневно посещая храм Божий. Жизнь его теперь
на редкость проста и, я бы даже сказал, однообразна: молитвенное правило,
посещение храма, чтение святых отцов и никакой светской литературы, иного
прочего информационного шума, новостного потока и житейских страстей. Как
настоящий художник, он продолжает заниматься своим ремеслом, пишет небольшие
картины, изготавливает мозаичные композиции, пользующиеся довольно большим и
стабильным спросом, хотя на миниатюрах и мозаиках этих изображены одни
только бестелесные ангелы и разного рода прихотливые раритетные и традиционные
кресты.
Спросите, к чему я рассказал эту историю? Я и сам не
знаю. Знаю только, что художник этот теперь, не в пример гоголевскому,
совершенно счастлив. И я даже немного завидую ему...
Илья Рябцев
Комментариев нет:
Отправить комментарий